Еще лет пять назад в среде латвийских русских говорили: «Все слабонервные уже уехали!» Но в последние несколько месяцев «чемоданную тему» опять стали обсуждать.
«Не знаю, худо–бедно, но я здесь как–то приспособилась. Занимаю на работе высокую должность. Да, я здесь чужая. Но нет места на земле, где я была бы своей…»
Ира, 32 года. Русская, родилась и живет в Вильнюсе
Поводом для чемоданных бесед послужила вступившая в силу с 1 января в России программа по добровольному переселению соотечественников на «этническую родину». Россия уже успела заявить, что ей нужны прежде всего не новые рты, а рабочие руки и головы. То есть речь идет о самой мобильной, талантливой и полной сил части общества. В основной массе о тех, кого принято называть «потерянным поколением» 90–х. Но именно в силу мобильности у большинства таких людей все более–менее «устаканилось». В поисках чего теперь человек может бросить все и уехать начинать жизнь с нуля? В 90–х ехали ТУДА, В РОССИЮ. Сегодня готовы уехать ОТСЮДА, с окраин Союза, ставших «независимыми государствами». И не из–за местечкового национализма.
Самый–самый швед на свете…
Мы по–прежнему живем на своей родине. Но для нас характерны все «классические» психологические проблемы эмигрантов. Показательно, что их совершенно не понимают россияне. И наоборот, их понимают русские эмигранты с «благополучного» Запада. Когда хотят нас понять…
Страсбург, октябрь 2006. Мы идем мимо уличных кафе, мимо продавцов, торгующих жареными каштанами. Мою спутницу зовут Наталья Вригхед. Молодая русская женщина, родом из Хабаровска. Вот уже 12 лет Наталья живет в Стокгольме. Приехав в Швецию, она, балерина по профессии, вскоре открыла свою балетную школу. Поначалу от учеников не было отбоя. Но вдруг родители, будто сговорившись, начали забирать у нее своих детей. Причем, как это принято на Западе, «политкорректно» улыбаясь и «не критикуя», то есть, выражаясь нормально, ничего не объясняя. Наталья долго не могла понять причину: язык она знает неплохо, доброжелательна, следит за всеми новинками балетного искусства. Пока одна из клиенток, русская эмигрантка, не объяснила ей, в чем дело. У нас принято либо заниматься чем–то всерьез, «на износ», либо не заниматься вообще. А если уж учить, так УЧИТЬ… И мы спустя годы с благодарностью вспоминаем институтского зануду–профессора или строгую школьную учительницу. За то что они, несмотря на наше «не хочу», сумели заставить нас научиться чему–то, что нам казалось тогда скучным и бесполезным. В Швеции считают, что ребенок идет заниматься тем же балетом «для удовольствия». Поэтому сам вправе выбирать, что он будет делать на занятиях, а что — нет. И русский человек воспринимает это как типичное «извращение гнилого Запада». Как это можно «не хотеть» выполнять какое–то сложное упражнение, если — надо, если ты пришел, чтобы научиться?! Пожалуй, для Натальи это было самым большим шоком от встречи с «новой родиной». Когда просто нормальный, в русском понимании, подход возмутил шведов.
Сейчас Наталья почти «стопроцентная шведка». Это чувствуется даже в своеобразной, «нерусской» расстановке в речи психологических ударений. Но когда я рассказываю о психологической ломке, которую нам здесь довелось пережить, о смене, даже подмене естественных для нас моделей отношений и понятий, — эти темы в Наталье очень болезненно отзываются. Я не понимаю только одного: зачем она уехала из России…
«Мы НЕ эмигранты!»
С этой фразы начала рассказ о поисках своей «малой родины» Ольга Николаевна Савочкина, директор школы №4 в Балтийске, городе–гарнизоне Калининградской области. В Латвию они с мужем приехали из Узбекистана еще в 1980–м, как и многие тогда обменяв квартиру в одной точке Союза на квартиру в другой его точке. Просто переехали в пределах единого Русского Мира в среду с немного другими, более близкими им обычаями и ментальностью. Любила ли Ольга Савочкина Узбекистан, свою «биологическую родину»? Скорее просто воспринимала, как плохую мать: уж какая есть. Но муж просто бредил Ригой, где служил лейтенантом после серпуховского училища. И действительно, Рига показалась Ольге Савочкиной материализовавшимся советским кино про тихую и романтичную, культурную и таинственную «старушку–Европу». Тем более, что большинство тех фильмов и снималось здесь. Ей нравилось с коллегами по школе заскочить в кафе. Взять кофе, по паре рюмочек бальзама и десерт со взбитыми сливками. И сидеть часа два, ведя светские беседы под тихую музыку. И никто не приставал бесцеремонно, приняв за «дж`ерабханум», уличных женщин. На родине Ольги женщине непозволительно зайти без мужчины даже в столовую. К тому же там уже давали себя знать ростки будущей узбекской «атмоды». На контрасте с Востоком, наложившим отпечаток на привычки и психологию тамошних русских, бросались в глаза прибалтийские чистота, уют, пунктуальность и тишина. Может быть, так и рождаются в душе иллюзии о «потерянном рае»… Но спустя всего несколько лет счастье кончилось. Началось все с бытового национализма и хамства, казавшегося ИМЕННО ЗДЕСЬ диким и неуместным. А когда тогдашний премьер Яковлев, а вслед за ним и Ельцин, встретившись с лидерами Атмоды, уклонились от встречи с русской диаспорой, муж сказал: «Все, Оля, нас сдали. Пора уезжать…». Дальше была Украина, Днепропетровск, где история повторилась. «Все, Оля, Союз «посыпался», — сказал тогда муж. Вот уже лет восемь Ольга Савочкина с мужем живут в Балтийске. Здесь нет национализма, даже великорусского. Местное население — это сплав десятков национальностей и ментальных «программ». В лоне великого и могучего русского языка. Это очень похоже на Советский Союз, настоящую родину семьи Савочкиных.
…Дальше, в 90–х, как мы помним, началась «хроника русского отступления». Но если тогда бежали из страха перед неожиданным, но страшным будущим, то теперь те, кто решится уехать, поедут в первую очередь в поисках продолжения счастливого прошлого. Как возвращаясь из вражьего плена. В поисках СВОИХ. На уровне элементарной реакции окружающих на ситуации, на уровне ощущения себя дома. Потому что действительно, все слабонервные уже уехали. А еще потому, что это и есть трагедия и главный отличительный признак «потерянного поколения» 90–х: мы, оставшиеся в новых «независимых странах», строя свою жизнь и не заметили потери своей родины. А Россия велика, это по–прежнему Русский Мир, где есть и расчетливость Запада и мудрость Востока, чувственность Юга и спокойствие Севера.
А можно остаться. И обустроить все там, где мы живем, так, как нам надо. Ведь мы здесь — это тоже часть Русского Мира.
«Прощание славянки»
Калининград, сентябрь 2006–го. Мы идем с Наташей через площадь Победы. Дочь депортированного в середине 90–х из Латвии советского офицера, с которой я познакомился в институте. И которую потерял, казалось, навсегда. Наверное, вот так же бывало при Сталине. Неоконченный танец, во время которого мы умудрились разругаться. И встреча спустя долгих десять лет… Город очень сильно изменился за три года, с тех пор, как мы встретились. С площади Победы убрали памятник Ленину. На реставрацию… И теперь не знают, куда бы его поставить. Понастроили пульсирующих фонтанов, струями которых нас в любой момент может окатить налетевший порыв прибалтийского ветра. Вверх взметнулась огромная колонна красного гранита, посвященная Победе. А на улицах замаячили десятиметровые экраны с дурацкой рекламой. Все мальчишки и девчонки города превратились из типично советских подростков в западных «неформалов». Со всякими цепочками, в рваной джинсе и с рюкзаками. Здесь, на площади Победы, их излюбленное место тусовок. А на днях состоялось освящение высящегося рядом белоснежного храма Христа Спасителя. На церемонию приезжал Путин, а службу вел сам Патриарх.
Наташе не нравится площадь. Ей не хватает шершавых бетонных трибун и позеленевшего памятника. А мне кажется, город не стал хуже. Да, он стал современным, динамичным, помпезным и непредсказуемым. Но по–прежнему в своей глубине, в людях, остался таким же родным, западным–русским–городом, как наша с Наташей Рига. Это чувствуется сразу же в нюансах поведения. Вот водитель калининградского автобуса, идущего из Риги, о чем–то разговаривает с журналисткой «Калининградки». В разговор уверенно вступает тетенька из другого конца салона, и спустя минуту это уже становится общей темой. Ситуация совершенно невозможная с точки зрения западной «политкорректности». Запомнилось, как девушка из церковной пресс–службы, когда я пытался получить аккредитацию за три дня до освящения храма, мне ответила совершенно честно: «Аккредитацией у нас ведает отец Маркел, только он все равно вами не будет заниматься, потому что ему некогда». А отец Маркел, когда я через сутки все же сумел до него дозвониться, подтвердил, что ему точно некогда, а потом рассказывал мне минут двадцать, где и когда я и без аккредитации смогу увидеть и заснять все, что мне надо. И как я могу туда доехать.
Здесь все ехидно и с юмором жалобятся друг другу на жизнь. Причем, когда действительно надо, всегда находятся деньги. Поразило обилие свадеб. Тоже типично русских. Когда свадебные кортежи носятся по городу с сидящими в раскрытых окнах машин друзьями и подругами молодых. С радостным визгом и улюлюканьем. Так бесновались у нас только хоккейные фаны год назад. Это все ни «хорошо», ни «плохо». Это просто ДРУГОЕ мироощущение. Антагонистичное Западу. Это то, чего не замечают сами калининградцы. Как не замечали мы, русские рижане, пока не превратились в «запад».
Мы сидим с Наташей на скамейке, на площади Победы. Из репродуктора гремит марш «Прощание славянки». Потом его сменяет лекция по гражданской обороне, о поражающих свойствах хлора. Становится ужасно смешно… Мы не знаем, что нас ждет теперь. Между нами слишком долго стояла тень нашей мертвой Родины. Мы слишком долго были ЭМИГРАНТАМИ. И она — та, которая уехала. И я — тот, кто остался.
